Хроника флотского спецназа. Часть II

Кому "вечно мешают русские"?

Два года пройдут незаметно,
Вернусь я в родные края
И встретит меня у порога
Любимая мама моя!

Я - Есенин. Нет, "крыша" еще не "едет". Просто, как и великий поэт, "никогда я не был на Босфоре". Не видел Стамбула, его мостов и минаретов, морского порта и Софии.

Но вот сейчас я расскажу вам, при каких удивительных обстоятельствах мы проходили Босфор. История эта - из тех, что моряки запоминают и рассказывают внукам на пенсии. Часа за три до назначенного к проходу Босфора времени "Меркурий" средним ходом направился из точки, где мы всю ночь дрейфовали, к северной границе входа в пролив. На корабле, конечно, суматоха: форсирование проливов - мероприятие ответственное.

В каюте Шаховский собрал четверых молодых матросов, впервые вышедших в море. Они Босфора, в отличие от подавляющего большинства членов экипажа, тоже ни разу не видели, и потому Анатолию, по заведенной традиции, разрешено выстроить их на верхней палубе - чтоб полюбовались на древний Стамбул и набрались впечатлений на всю оставшуюся жизнь.

-По бортам будут расставлены вооруженные стрелки, предупреждает Шаховский, как бы между прочим, пристально вглядываясь в лица моряков, - попытка к бегству с корабля расценивается как измена Родине. Со всеми вытекающими...
По привычке в проливах вооружают пистолетами некоторых офицеров, автоматом на юте - мичмана. Так называемая "вахта бдительности" может быть и более многочисленной.

...Бежит, бежит по морю "Меркурий", носится за кормой стайка чаек в ожидании отходов с камбуза. Не наши чайки - турецкие. Боцманская команда на виду у чаек втаскивает на борт "секретную" бочку - чтоб не позориться с нашим "оборудованием" перед турецко-подданными.

На подходе к Босфору играют тревогу - к прохождению узкости. На главном командном пункте (ГКП) собираются все причастные. Старший мичман Олег Васильевич Лев - главный наш переводчик, тоже приходит со своего поста. Ему вести переговоры с турецкими службами наблюдения и оповещения. Связываться с ними начинаем задолго - за 20, 10, 5, 2 мили:

- Туркили трафик контрол, туркили трафик контрол, ай эм раша нейви шип "Меркурий"...

Нам отвечают на том же международном морском английском, дают "добро" следовать дальше.

Черноморские проливы Босфор и Дарданеллы - давняя головная боль для России. Последним мечтал о передаче проливов под ее контроль Сталин. И, может быть, осуществил бы свое устремление, но началась война, а потом уж не до проливов было.

На географической карте большого масштаба Черное море немного напоминает зародыш в утробе матери. Тоненькая пуповина, соединяющая его с Мировым океаном - проливы Босфор и Дарданеллы. Уникальные по своей природе, эти естественные складки земной коры за несколько последних столетий превратились в крупнейший узел морских коммуникаций. Длина Босфора от северной до южной границы - немногим более 16 морских миль. Такое расстояние суда, идущие рекомендованной средней скоростью, преодолевают за полтора часа. Но ширина пролива в самой узкой его части - всего четыре кабельтова (около двухсот метров), что вполне сравнимо с шириной средней российской речки.

По "морской речке" нескончаемым потоком в обе стороны идут танкеры, балкеры, сухогрузы и рудовозы, рыбаки, и, конечно, военные корабли. Движение напоминает оживленную автомобильную трассу. Интенсивность судоходства такова, что после раздолья открытого моря у судоводителей от обилия флагов рябит в глазах.

Вот почему несколько лет назад в лоции Мраморного моря и проливов Босфор и Дарданеллы адресованную судоводителям фразу о том, что здесь "рекомендуется брать лоцмана", поменяли на более требовательное: "турецкими властями настоятельно рекомендуется брать лоцмана". Вопрос, кстати, не праздный. На берегах Босфора, по сути разделяющего Европу и Азию, расположены жилые кварталы Стамбула - самого крупного города Турецкой Республики. Было бы страшно даже представить, какая экологическая катастрофа грозила "золотому" берегу Турции, случись в проливе морское крушение. Особенно танкера, которых здесь "шастает" огромное число.

Выдвигая "экологический" аргумент в качестве основного, официальная Анкара уже давно пытается поднять вопрос о пересмотре Конвенции Монтре от 1936 года, которая предусматривает свободный проход через проливы любого количества торговых судов всех стран мира. Турция, в частности, пытается ограничить тоннаж и количество нефтеналивных судов других стран, следующих через проливы.

Не надо быть семи пядей, чтобы понять: подобные поползновения направлены прежде всего против России, которая заинтересована в транспортировке своей сибирской и "большой закавказской" нефти в Европу. Турции гораздо выгоднее организовать транспортировку энергоносителей через свою территорию. Именно этим, приходилось читать, и объясняется высокая дипломатическая активность Анкары в закавказских государствах, особенно Азербайджане и Грузии, а также подготовка ряда крупных экономических проектов с Украиной. Отсюда и периодически обостряющаяся так называемая "проблема черноморских проливов", юридически все же принадлежащих Турции.

Во второй половине дня наш "Меркурий" достигает входа в пролив Босфор и выполняет все необходимые для его прохода действия.

Узкое "горлышко" пролива обступили с десяток судов, которые, как и нас, неудержимо влечет на простор Средиземноморья. Протиснувшись среди них, в 13:54 по корабельному времени пересекаем северную границу пролива.

Впереди по курсу в том же, что и "Меркурий", направлении следуют огромный южнокорейский танкер "Янкунали" и выкрашенное белой краской небольшое рыболовецкое суденышко. Застопорив ход, танкер принимает на борт лоцмана и движется в пролив. За ним спешит "рыбак".

Российские моряки лоцмана при проходе пролива не запрашивают. И не только потому, что услуги лоцманской службы достаточно дороги. Просто большинству командиров кораблей Черноморского флота фарватер пролива Босфор хорошо знаком. Не раз приходилось проходить его и командиру "Меркурия" Алексею Голованову.

Нужно сказать, что погода "Меркурий" в этот раз не балует - навстречу кораблю дует сильный порывистый ветер, вкупе с морскими течениями создающий дополнительные трудности в плавании, да и видимость оставляет желать лучшего. Как оказалось, Босфор - это настоящая аэродинамическая труба: горы справа, горы слева, ветер рвет с головы фуражку, распахивает полы шинели, забирается к самому телу. Особенно трудно сигнальщикам, которые несут вахту наверху,  совершенно ничем, кроме лееров, не защищенные, и баковым, стоящим в готовности к немедленной отдаче якоря. Хоть и одеты по погоде, да одежда при таком ветре спасает плохо. Загибаются ребята, буквально сдуваемые с палубы ветром, но терпят.

Поначалу все шло неплохо. Следующие перед "Меркурием" суда один за другим катятся по фарватеру, за ними следует и наш "белый пароход". Немного досадил тот самый, уже ожидавшийся, быстроходный катерок под красным, с полумесяцем, турецким флагом, выскочивший нам навстречу из какой-то бухточки. С его борта "Меркурий" снимают на фото- и видеопленку неизвестные личности в "гражданке". Хитрые. С палубы, подставляясь под глаза, снимают два фотографа, а в нижних помещениях катера шторки иллюминаторов отодвинуты. Оттуда тоже снимают, но только что и как? Не угадать. Полностью обойдя вокруг нашего судна и засняв все, что можно было снять - антенны, надстройки, стоящих на палубе и сигнальном мостике людей, едва не чиркавший борта корабля катерок вскоре отвязывается. Вот показался один знаменитый стамбульский мост через пролив, за ним маячит второй. С моста нас снова снимают, свешиваясь через перила, два типа.

Танкер ушел далеко от нас, впереди чапает только "рыбак". Путается под ногами. Голованов вроде собрался его обогнать, но потом передумал - впереди новая точка поворота. Поворачивая на новый курс, "Меркурий" предупреждает об этом двумя короткими сигналами тифона. Басовитый "голос" у "Меркурия", солидный.

-"Меркью-рий", "Меркью-рий", - вдруг врывается голос с иностранным акцентом. Это по международному каналу связи нас вызывает неизвестное пока должностное лицо "из местных". Старший мичман Лев отвечает на вызов по-английски.

Чужой голос просит нас немедленно сбавить ход "до самого малого".

- А в чем, собственно, дело? - не понимает Голованов.

На ломаном английском лопочут что-то про "биг-биг танкер", который следует параллельным с нами курсом по левому борту. Действительно, слева "Меркурий" стремительно догоняет громадная туша нефтеналивного судна. "HISTRIA SIATIDE" - красуется на правой скуле его высокого борта. Именно оттуда категорически требует от нас сбавить ход турецкий "пайлот", то есть лоцман.

Лоцман, а больше него - капитан танкера совершают сейчас грубейшее нарушение всех известных международных правил судоходства. Обгонять другие суда не запрещено. Но при этом никому не должны создаваться дополнительные трудности. Сбавить ход для нас сейчас означает оказаться во власти волн, ветра и стремительных течений, более того - мощного кильватерного следа прущей напролом нефтяной бочки с мотором, уже поравнявшейся своим высоким баком с кормой "Меркурия". До танкера - не более кабельтова, и он не собирается сбавлять ход.

-Немедленно отвернуть вправо, - словно предчувствуя беду, чуть ли не в истерике надрывается турецкий лоцман. - Почему вы не выполняете мои указания?!

От этого истошного крика в душе рождается смятение. Не скрою, лично мне очень хочется резко шарахнуться в сторону, пусть себе едет. Помните правило "трех Д" - "дай дорогу дураку"?

-Передай, - спокойно поворачивается ко Льву командир. - Я руководствуюсь  международными правилами предупреждения столкновения судов в море семьдесят второго года. Прошу не создавать мне помехи.

- Только скажи это с достоинством, - предупреждает он старшего мичмана.

И мы продолжаем следовать прежним курсом - лишь увеличив, по команде Голованова, скорость хода. Танкер немного отстает. Но на очередном "загибе" пролива вновь пытается обойти наш корабль - теперь по правому борту. И снова опасное сближение - нефтеналивного слона и откровенно проигрывающего ему в размерах "Меркурия".

Такие игры хороши на мониторе компьютера. Но никак не в узком проливе, где налететь на мель или столкнуться можно, не успев даже "мама" подумать. Правду сказать, в этот момент напряжение на мостике "Меркурия" достигает апогея. Вот он, гад, виден уже в боковые иллюминаторы. Кажется, еще минута, может, две - и "Меркурий", сминая металл своих надстроек, неминуемо уйдет под чужой высокий форштевень... И только ледяной голос Голованова возвращает всем находящимся на мостике прежнюю уравновешенность. Очередная команда на очередной маневр - и "Хайстра Ситайд" вновь отстает.

-Вечно вы, русские, всем мешаете! - несется нам вслед по связи раздраженное на ломаном английском.

-Наглец, - определяет Голованов.

-Так он же таксист, - комментирует в ответ Лев. - Чем быстрее ездит, тем больше получает...

-О танкере можно не беспокоиться, - докладывает через несколько минут старший помощник командира капитан-лейтенант Андрей Порохов.

"Хайстра" с наглецом-лоцманом на борту сбавляет ход и остается где-то далеко позади.

Флаг так опасно маневрировавшего в Босфоре танкера мне лично увидеть не удалось. Уже потом сигнальщики доложили, что судно имело турецкую приписку.
С этого дня мне стал немного понятнее горячий нрав мужчин солнечного юга. Потому что еще дважды во время следования по Босфору мы были близки к навигационным происшествиям. На сей раз их виновниками могли стать турецкие маломерные плавсредства, упрямо прущие поперек курса нашего, следующего по фарватеру, корабля, и даже с пассажирами на борту не желающие уступать дорогу, несмотря на отчаянные попытки их к этому склонить.
А мы чуть позже спокойно обгоняем белого "рыбака" - не создавая проблемы ни себе, ни людям.

На южной границе пролива Босфор, поблагодарив за заботу, старший мичман Лев по-английски передает на расположенную здесь станцию слежения и оповещения "Истамбул трафик контрол":

-Наш командир уведомляет вас о плохой работе лоцмана на танкере "Хайстра Ситайд". Его работа была опасной. Наше судно работало в соответствии с "Международными правилами предупреждения столкновения судов в море 72-го года" и международным договоренностям по черноморским проливам.

- Ай эм сори, - добавляет Олег Лев к сказанному.

"Я сожалею" в конце подобного сообщения, - "визитная карточка" нашей вежливости и морской культуры. Потому что в данном случае мы имеем полное право на совсем другое выражение своего негодования.

На "Истамбул трафик контрол" просят подождать, потом сообщают, что наше сообщение "запротоколировано". И желают счастливого плавания.

В 15:36 мы пересекаем незримую границу Мраморного моря. Далее наш путь открыт и ничем не стеснен. Правее жмутся к берегу стоящие на якоре суда, а мы обходим их и устремляемся к горизонту, к проливу Дарданеллы. Он хоть и протяженнее Босфора, но зато и много шире.

Ах да, про Стамбул забыл. Ну что Стамбул? Стамбул, как Стамбул - расположенный на горах город: дворцы и хижины, дороги и минареты, ультрасовременные многоэтажки из стекла и причалы. Красивый, в общем, город Стамбул.

Все, я больше не Есенин.

Идем в циклон
 
  Синий гюйс на ветру
 Прославляет наш флот.
 Он силен, я не вру.
 Это знает народ!

Шаховский готовится на вахту, вахтенным офицером. Заступает ежесуточно, даже чаще. Опытом соответствующей деятельности он не обладает, хотя зачеты давно сдал, поэтому волнуется и жутко старается. Уходит на час раньше, чтобы поучиться у других вахтенных, приходит на час позже. Учеба эта действительно необходима. Вахты на корабле стоят все. Даже доктор. Соответственно, и заместитель по воспитательной работе. Вахтенными офицерами ходят и командиры боевых частей. Получается так: вахтенным офицером заступают зам, начальник радиотехнической службы, командир боевой части связи, доктор. Итого: четыре человека. Вахта - четыре часа через двенадцать.

Сложнее другим специалистам, особенно тем, кто ведет наш корабль и обеспечивает его движение. Вахтенными штурманами ходят два человека: "местный" командир БЧ-1 капитан-лейтенант Кашин и прикомандированный на поход с другого корабля старший лейтенант Нечаев. Получается - четыре через четыре часа. "На руле" стоят два матроса, оба штатные, и тоже четыре через четыре. Двухсменка также у сигнальщиков, у связистов, в "машине". По сути, на самых тяжелых и ответственных постах - эта самая злосчастная двухсменка.

О том, почему получается такой немилосердный график работы, мне поведал "Дед", старшина команды мотористов старший мичман Владимир Демяненко. Тот самый старший мичман, который бросал монетки в воду, когда мы только-только "отвязались" от берега. Этот человек заслуживает отдельного рассказа.

Один из наших прикомандированных на корабль ученых как-то утром испугался. Проснулся он от зычного, мастерского "трехэтажного" мата с многосложными интонациями. И так яростно, так необычно кто-то шумел, что проснувшийся решил: либо тонем, либо горим. Засуетился, забегал, заспрашивал. Оказалось - это Дед рано поутру вышел на палубу. Увидел матроса, занимающегося чем-то не тем, чем надо было бы заниматься, ну и провел с ним воспитательную беседу. А посторонний человек подумал - пожар...

Демяненко рассказал, что еще несколько лет назад штаты корабля были больше едва ли не наполовину. И людей хватало, чтобы вахты нести как положено, в "трехсменном" варианте. Это значит - человек четыре часа стоит вахту, восемь отдыхает, потом снова заступает. Так несут вахты гражданские моряки, и считается их труд, между прочим, все равно тяжелым.

Для флота же "ветры перемен" обернулись глобальными сокращениями. Какая-то светлая голова придумала термин: "штаты мирного времени". И перевели на такие "мирные" штаты многие корабли. На сухопутье этот термин, может, и оправдан. Там что тысяча солдат в полку, что сотня - все едино в мирное-то время. А вот кораблю, выходящему в море, "штаты мирного времени" никак не подходят. По ним на "Меркурии" - единственный штурман. Ну как ему, одному, вести прокладку круглые сутки?

То же касается и других специалистов. Люди хронически не досыпают, а знаете ли вы, что такое накапливающаяся усталость? Без выходных, праздников, перерывов день за днем делать одну и ту же работу, да еще в условиях, которые комфортными никак не назовешь? Народ пьет крепкий чай и кофе килограммами (именно поэтому едва ли не в каждом посту есть электрический чайник), глотает витамины, курит до желудочных спазмов. Но дело свое делает. Ведь в море даже занемочь никому нельзя. Сляжешь - а твоему дружку и подмениться не с кем будет, перекусить там или голову на часик преклонить. Тянут лямку, дуреют, но тянут.

Это особенно наглядно проявилось к нынешнему вечеру. Словно стремясь проверить экипаж "Меркурия" на прочность, Средиземное раскачало корабль так, что не знавшим подобных ветров и штормов (признаюсь без лишней бравады, мне в том числе) оставалось лишь осенять себя крестным знамением.

Посвежело уже часов в пять - шесть. Шторм достиг силы сначала в три балла, потом - в четыре. А барометр продолжал падать. "Идем в циклон", - бросил, пробегая по коридору, на мой вопрос командир боевой части связи старший лейтенант Александр Свиридов, только-только сменившийся с вахты. Зачем мы туда идем? Не лучше ли переждать непогоду на спокойном рейде, как это делают все другие суда?
Но мы торопимся, нам надо в заданный квадрат. Часам к одиннадцати по корабельному времени начинается свистопляска.

Вообще качка бывает бортовой или килевой. Килевая, когда корабль идет по волне или против нее, и пляшет "пятка-носок" - с носа на корму, "лучше" - меньше мучений доставляет экипажу, меньше треплет корабль. Боковая же качка просто невыносима. И горе тому, кто в шторм теряет ход. Разворачивает неудачника лагом, то есть бортом, к волне, и медленно убивает. Волны и ветер ломают дерево, рвут металл, крушат переборки и шпангоуты, ледяная вода врывается в жилые и служебные помещения. "ЭC-О-ЭС! ЭС-О-ЭС! Мэйдэй! Мэйдэй!", - звучит тогда тревожный зов над океаном по международному каналу связи.

На одной из недавних боевых служб черноморские спецназовцы спасли незадачливый экипаж небольшой яхты, оказавшейся именно в таком положении. Четверо ливанцев вышли в море с грузом овощей - то ли капусты, то ли морковки, и у старой посудины о двух мачтах отказал двигатель. Налетел свирепый шторм, яхту развернуло лагом к волне и стало заливать. Ребятки натерпелись страху, конечно, но им откровенно повезло, что неподалеку дрейфовал российский военный корабль "Гром", на котором услышали сигнал бедствия. Его командиру тогда пришлось несколько раз запрашивать "добро" на спасательную операцию у Москвы и ждать ответа, мучительно слушая призывы о помощи. Но в конце концов "добро" было получено, яхту взяли на буксир и отвели к Бейруту, где ее поджидал ливанский тральщик.

Вот почему капитаны и командиры частенько вынуждены даже курс менять, чтобы идти против ветра или по ветру, приноравливаясь к волне. В итоге заходят, иной раз бывает, в противоположную, от нужной, сторону, на десятки миль. Но зато сберегают свои корабли и людей. А мы сегодня попали в такую переделку: меняй курс, не меняй - все едино.

Волнение - баллов шесть-семь, может, и больше, кто его знает. Идем где-то между берегами Турции и Кипра. Волны движутся в одном направлении, ветер с порывами до тридцати метров в секунду (это уж замеряли точно) меж двух берегов свистит в другую сторону. В море - как в кастрюле у хозяйки на кухне, не понять, откуда волны катят и куда. Крепчайшие удары стихии - то в левую "скулу" корабля, то в правую, то с кормы, то в борт. Сориентироваться невозможно. Словно вырвавшийся на волю мустанг, "Меркурий" начинает гарцевать, выписывая немыслимые пируэты и "восьмерки".

Возьмите в руку коробок спичек. Сожмите его в ладони и потрясите. Слышите, как гремит? Так вот, спички - это мы.

Оставленные без присмотра каюты представляют из себя жалкое зрелище. Там, где люди есть, не лучше. Только и того, что имеется кому хватать падающее. На палубу летит все, что не закреплено, и даже то, что, казалось, закреплено было железно. В каюте у старпома из шкафов сыплются центнеры журналов, инструкций и наставлений, каких-то гроссбухов и бланков. В буфете кают-компании ездит по столу и валится посуда, вестовые ловят ее по всей палубе. У нас с Шаховским падают журналы, видеокассеты, чайник, одеколоны. Пока собираем, открывается дверца шкафа, и оттуда на нас радостно вываливаются пожелтевшие фолианты корабельной библиотеки. Едва прибираем - летят вниз чашки и стаканы, до сих пор прекрасно себя чувствовавшие на холодильнике.
Звон у доктора в амбулатории. По полу катаются склянки с лекарствами, что-то бьется. Повсеместно вдруг ослабляются все самые надежные защелки на шкафчиках и рундуках, один за другим они открываются и роняют свое содержимое вниз.

У командира в каюте валится, ослабив узлы страховки, двухкамерный холодильник. С него пулей летит в дверь гальюна переносной телевизор. Этим снарядом на замок закрытую дверь вышибает настежь. Чудом остается целым кинескоп телевизора, в своих креплениях покоятся и его внутренности. Только корпус - пополам. "Фотон" - это наша марка. Совершив немыслимый прыжок, на свободу с полки у командира выскакивает еще и стереосистема. "Панасоник", между прочим. И... остается целехонькой.

Грохот и звон - по всему кораблю. Над нашей с Шаховским головой находится ГКП. Там открылась, очевидно, какая-то металлическая дверца, тяжело бьет в переборку, пока ее не успокаивают. Труднее всех сейчас, думаю, кокам: вдвоем они держат свои лагуны и кандейки на плитах, чтоб не ехали. Получается плохо, варево выплескивается из-под крышек, шипит на раскаленном металле, обдавая коков паром. Наконец, достукались. Сгорели на камбузе обе плиты. Что-то там в них замкнуло, задымило - привет, остыли. Как готовить дальше, что будем есть завтра (сегодня чайку еще успели вскипятить) неясно. Вызывают электриков.

На мостике мотает так, что впору привязываться. Рулевой расставил ноги на ширину плеч, пытается устоять. Но его внезапными кренами корпуса все равно "уносит" время от времени. Спасает штурвал, в который рулевой вцепился до побелевших костяшек. Сигнальщика "сняли" с сигнального мостика, спрятали в рубке - чтобы не потерять ненароком. Оказаться сейчас за бортом - верная смерть. Вахтенным офицером стоит капитан 3 ранга Константин Вощинский. Стискивает зубы.

Погано сейчас и в машине - там ведь и жарко, и чадно. Но у машин все как всегда - может быть, лишь чуть больше крупных капель пота на серых лицах мотористов.

На постах тоже все при деле. Кого ни спросишь - все чувствуют себя "нормально". Но корабельные гальюны обблеваны, включая офицерский. Это значит - есть, есть в экипаже те, кому сейчас очень и очень плохо. Но... их почему-то не видно.

Веселится неугомонный Борисов. Принес показать взятую в море огромную тарань, дал... понюхать. Вкусно пахнет тарань. Замкомандира пошел к кому-то из мичманов, убедил их, что это баталер старший мичман Захарук всем желающим воблу выдает. В прежние благополучные годы на боевую службу продовольственники действительно снабжали корабли воблой в больших жестяных банках. В море ее мужики, как правило, не ели, получали и берегли по каютам до берега, к пиву. Но теперь воблу на флотских складах днем с огнем не сыщешь. А под каютой у Захарука, между тем, благодаря Борисову сразу же чуть ли не очередь выстроилась. Андрей Геннадьевич просто светится от счастья.

Легли, помолясь, спать. Говорили потом, что крен корабля по кренометру доходил до двадцати одного градуса. Мне казалось - гораздо больше. Ездил на пузе по простыне - то головой в переборку упрусь, то ногами. Валит "Меркурий" на борт - и медленно, слишком медленно, поскрипывая всеми своими косточками - шпангоутами и переборками, возвращается он на ровный киль. Потом валится в другую сторону - и так же трудно, со скрипом и стоном, выпрямляется. Сна - ни в одном глазу: все слушал, не съедет ли со стола компьютер.

Порадовался только круглому числу: сегодня мы прошли первую в этом походе тысячу миль. Маленькое событие.

Салют над Средиземным

Мы как дети устало уснули -
Так играли и так веселились!
И зачем нас в мечты окунули?
Ведь всего на минуту забылись!

К 23-му февраля на корабле начали готовиться за несколько дней. Собирали "пожелания" и "идеи", списки на поощрение, придумывали развлекательные мероприятия (дальше "военизированной эстафеты" дело, впрочем, не пошло), объявили конкурс боевых листков, которые сразу же начали рисовать в подразделениях.

Шаховский, несмотря на то, что сменился с вахты, чесал лысину, не спал до четырех утра: клеил и рисовал наглядность (между прочим, создал большой плакат с крупной вязью красными буквами: "ПОЗДРАВЛЯЕМ С ДНЕМ ЗАЩИТНИКОВ ОТЕЧЕСТВА!"), готовил речи и призы для передовиков, составлял планы.

Погода выдалась - на удивление: солнышко, волнение балла два, свежий ветерок. Качает, но с давешним штормом не сравнить, конечно. С утра Алексей Голованов по трансляции поздравляет экипаж:

-Сегодня все прогрессивное человечество отмечает большой праздник - День защитников Отечества...

Не знаю, как там у всего прогрессивного человечества, а у нас на корабле - точно праздник. Объявлено построение на юте, форма одежды для моряков - "тройка" (форма номер "три"), для офицеров и мичманов - тужурка, галстук, кремовая рубашка. Подобное переодевание для "Меркурия" - уже праздник. С выходом в море старожилы корабля облачились в робы, старые штаны и куртки, ношеную-переношеную обувь. Кремовые рубашки и галстуки исчезли в шкафах: стираться и утюжиться в море - дело хлопотное, заниматься этим просто некогда. Дольше всех в экипаже рубашку носил покорный слуга. И хотя у меня возможностей устраивать постирушки немного больше, чем у других, сдался, стал как все - чтобы не выделяться.

Подозреваю, что самым первым в экипаже принарядился к построению Анатолий Шаховский. И это не удивительно. Товарищ зам по в/р сегодня почти именинник. Приказом комфлота от вчерашнего числа старшему лейтенанту Шаховскому А.А. присвоено звание капитан-лейтенант.

Корабль принарядили. На юте выстроились все свободные от вахты. Глазам больно от нашивок, орденских планок, значков, кокард, и других знаков отличия, которыми так богата военная форма одежды. От всего этого, оказывается, можно отвыкнуть.

Командир поздравляет экипаж (из-за ниоткуда взявшегося волнения ничего не запомнилось), потом начинается "раздача слонов". Старпом зачитывает праздничный приказ. После небольшой преамбулы - то, от чего тает любое, самое закаленное сердце воина: "Приказываю..." Двенадцати военнослужащим и прикомандированным "Меркурия" объявлена благодарность. Тринадцати вручаются грамоты. Пятеро награждаются личной фотографией у развернутого знамени. Шестеро заносятся в "Книгу почета корабля". Благодарственное письмо на родину об образцовом исполнении воинского долга будет отправлено по приходу одному. Очередные воинские звания присваиваются семи старшинам, старшим матросам и матросам. Ранее наложенные взыскания снимаются с девяти человек (я потом попытался проанализировать дисциплинарную практику на корабле - сняты были сплошь строгие выговоры, наложенные еще до выхода "Меркурия" из Севастополя).

В завершение командир вручает Шаховскому долгожданные "каплейские" погоны. Они перевязаны красивой цветной ленточкой, под ленточку засунута бумажка с номером и датой приказа командующего. Бумажка даже разукрашена фломастерами. "Отработка" вопроса полная, с соблюдением всех флотских неписаных правил.
Звонок в радиорубку. Над планетой, над Восточным ее полушарием, над Средиземным морем звучит гимн. Снова звонок.

Шаховский доводит "программу праздничного дня": фотографирование экипажа, военизированная эстафета с "призовой" стрельбой из автомата, конкурс боевых листков, праздничный обед.

- Разойдись!

На юте старпом уже приготовил стол под куском кумача, три автомата, пластмассовые бутылки из-под воды. Два автомата будут разбираться-собираться на скорость, из третьего победители эстафеты будут стрелять. Первым, пробуя, стреляет сам старпом. Несмотря на качку и ветер, стреляет метко. Из пяти выпущенных одиночными пуль три попадают в пущенную на волны бутылку, две ложатся точно под нее. От прямых попаданий бутылка подлетает в воздух - высоко, метров на десять. Стоящие здесь же матросы комментируют каждый выстрел Порохова. Начинается эстафета - разборка-сборка автомата, одевание жаростойкого костюма и так далее.

Но праздник нам немножко подпортили. Едва поднялся в каюту - наверху тревожно загудел корабельный тифон: раз, два, три, четыре, пять. Сначала не обратил внимания. Потом снова тревожный бас: раз, два, три, четыре, пять... Уже после выяснил: не менее пяти коротких "гудков" в море дают, когда хотят сообщить другому судну известное всем мореходам предупреждение: "Не понял ваших действий. Ваш курс ведет к опасности"...

Вихрем, схватив только кофр, взлетаю на ГКП. На левом крыле ходового - столпотворение: командир с биноклем, штурман у пеленгатора, Шаховский с не пришитыми погонами, кто-то еще, и старпом... с автоматом. Вглядываюсь туда, куда обращают взгляд все. Так и есть: прямо на нас кабельтовых в сорока прет какое-то судно. "Дистанция уменьшается, пеленг не меняется", - ситуация, от которой может прийти в замешательство даже бывалый моряк.

Когда встречаются в море два судна или корабля на ходу, вероятность того, что они столкнутся, равна нескольким сотым процента. На одном корабле должна вахта нестись, на другом тоже - есть надежда, что хоть кто-то примет правильные решения по расхождению. Но корабли все-таки, бывает, сталкиваются. Достаточно вспомнить трагедию лайнера "Адмирал Нахимов".

Корабль, лежащий в дрейфе или стоящий на якоре, еще более уязвим. В принципе, по сигналам, которые он поднимает на своих фалах, видно, что корабль лишен возможности управляться и не имеет движения относительно воды. Всякий, кто видит эти сигналы, пребывая в здравом уме и трезвом рассудке, должен коллегу обойти. Но это в теории. На практике иногда получается с точностью до наоборот.

Стоял годах в восьмидесятых где-то под Италией наш сторожевой корабль на якоре. Никого не трогали, стояли себе да и стояли. Вдруг из-за горизонта выныривает какая-то иностранная лайба. Прет прямо на сторожевик. Это становится ясно, если пеленг (угол на цель относительно оси вашего судна) не меняется, а дистанция до нее уменьшается. Значит - обязательно бахнет в вас, если не скорректирует курс. Наши тоже думали - отвернет сухогруз (позже выяснилось название судна - "Эсмеральда", шло оно под панамским флагом). А сухогруз не отворачивает. Свистели, гудели, ракеты пускали - не отворачивает. Стали двигатели запускать, якоря выбирать. Но - поздно. Ка-а-ак въехала "Эсмеральда" в борт сторожевику - чуть не утонули!

Бывает такое на море, особенно с гражданскими судами, где дисциплина подчас аховая. Понапиваются все до бесчувствия, поставят управление на автопилот, чешут. А автопилот расхождению с другими судами не обучен, он только заданный курс выдерживает.

Или по-другому случается. Капитан думает - старпом на мостике, старпом на капитана полагается, штурман дрыхнет, а за штурвалом - матрос слегка не в себе от второй вахты подряд. Ну, и рулит пароходом, как автомашиной, на глазок.

Похожая ситуация сейчас у нас. В 10:30 по корабельному времени наш радиометрист обнаружил прущее на "Меркурий" судно на дальности в 10,5 миль. Поначалу не тревожились, думали, поменяет скоро курс. А оно едет! Когда дистанция сократилась до 40 кабельтов, стали подавать тревожные сигналы тифоном. Не реагируют! Не видно ни названия судна, ни его флага, и на мостике - никого. Что за "летучий голландец"?

Вижу, как Голованов ставит машинный телеграф на "товсь". Значит, и впрямь худо дело. Наше громадное преимущество по сравнению с другими кораблями - тип двигателей. Дизеля - это не турбины, которые около часа запускают. Пятнадцать минут - и поскакали. А в экстренных случаях, Демяненко мне говорил, можно и за три-четыре минуты запуститься. Но неужели мы "нарвались" на такого поганца, от которого придется уходить?

Гудит, гудит тревожно лежащий в дрейфе "Меркурий", но продолжает двигаться встречное судно курсом прямо на нас. На дальности кабельтов в тридцать командир дает команду стоящему левее на крыле мостика капитан-лейтенанту Андрею Порохову на открытие огня.

-Поперек его курса стреляй, - рекомендует он.

В руках старпома коротко и зло рявкает АКМ. Первые очереди ложатся метрах в двухстах от "Меркурия". Вскрикнув, шарахается в сторону чайка. Звук выстрелов разносится далеко над поверхностью воды. Цель нашей стрельбы - не напугать, а именно привлечь, обратить внимание этих дураков стоеросовых, что идут они прямиком к морской катастрофе. Пусть бы только себе лоб расшибли - полбеды. Но при чем здесь мы?!

Два магазина уже расстрелял Порохов - не услышать характерный звук стрельбы над морем просто невозможно. Остается двадцать кабельтов, пятнадцать, десять... Наконец, вахтенный штурман капитан-лейтенант Сергей Кашин, стоящий у пеленгатора, замечает:

-Отворачивает вправо!

Проснулись! Маневр на уклонение от неминуемой встречи с "Меркурием" неизвестное судно начало всего-то кабельтовых в восьми. Медленно ложась на новый курс, оно проходит в шести кабельтовых от нас по левому борту. На скуле гада через оптику читаем по-английски: "GAYE". Все вздыхают с облегчением.

Вдруг по международному каналу связи на чистом русском:

- "Меркурий", "Меркурий", ответьте "Гайе".
Русские?! Наши?!
Трубку станции УКВ берет командир:
- Я "Меркурий", слушаю.
- Поздравляем вас с 23 февраля, ребята! Рады вас видеть!
- Спасибо, - отвечает Голованов. - Что у вас за судно? Что там, все наши?
- Нет, - слышится из эфира. - Экипаж иностранный, я один здесь, стармех. Судно под флагом Сан-Томе, идем из Бейрута.

Какие-то жалобные нотки слышатся мне в этом голосе. Похоже, истосковался там, на "Гайе", стармех со своим иностранным экипажем.

- Поздравляем вас с праздником, - завершает разговор Голованов, - желаем скорейшего возвращения домой!

- Спасибо, спасибо, ребята, я и вправду скоро буду дома, десятый месяц уже здесь... С праздником вас, будьте здоровы!

Я потом смотрел по карте: Сан-Томе и Принсипи - крошечное государство на острове в Атлантике, у восточного берега в средней части Африки. Куда занесло земляка!
Дома работы морякам нет, там где есть - платят копейки, раз в пятнадцать-двадцать меньше, чем за рубежом. Вот и нанимаются наши к зарубежным судовладельцам, целые агентства работают по "перекачке" специалистов. Проще молодежи, которая и языки изучает, и по международным стандартам учится. Судовладельцы, получая наших работяг, счастливы: пашут от зари до зари, неприхотливы в быту, морячат, сколько скажут, чуть ли не годами, платить им можно втрое меньше, чем своим. Одна беда у русских - догадайтесь, какая? Любят наши расслабляться по-своему. Но таких за рубежом безжалостно списывают. А после уже никто на работу не возьмет, такой закон. Вот и корячатся наши месяцами под чужими флагами за тысячу или две долларов в месяц. Для зарубежья - достаточно скромная плата, для нас - целое состояние. Ходят там наши и капитаны, и старпомы, и механики, и штурманы, и другие высококлассные судовые специалисты тоже.

Всего пятнадцать-двадцать минут происходили означенные события вокруг "Меркурия". Кажется - целую вечность.

А празднование Дня защитников Отечества на корабле, меж тем, продолжается. Зайдя в столовую команды, Алексей Голованов еще раз поздравляет подчиненных и сообщает о самолично принятом нетрадиционном решении: в честь праздника выдать личному составу не по пятьдесят, как обычно, а по сто граммов вина. Сообщение встречается довольно сдержанно. На царском флоте матросам по чарке водки ежедневно наливали, в праздники - по две. А в офицерской кают-компании водка вообще на столе в графинах стояла: пей - не хочу. Фантастика. А у нас вот по сто граммов вина налить экипажу - чуть не преступление.

По сто граммов вина наливают и в кают-компании "Меркурия". Здесь на праздничный обед собрали всех, кто не на вахте. Питаются в кают-компании, вообще-то, в две смены, так что сейчас мест на всех не хватило. Принесли из кают стулья, "раскладушки" - такие складные табуреты, обтянутые тканью, расселись. На столах - салаты, колбаса, сыр, по стакану вишневого компота. Второе - жареная курица, картошка.

Решили растянуть вино на три тоста, по глоточку пить. Первый тост командир провозглашает, как ни странно, за тех, кто на берегу - за семьи, за близких, за надежный тыл. Вторым тостом отмечают Шаховского. Зам, по давней традиции, пьет из стакана, куда предварительно были опущены четыре маленькие золотистые звездочки. И лишь третий тост предлагается за экипаж, за успешное решение поставленных задач, за благополучное возвращение домой.

Дом... Как далеко он, этот дом!

На баке привязали волейбольную сетку. Да только незадача вышла - мяч, купленный Шаховским перед самым выходом из Севастополя, оказался бракованным, где-то воздух пропускает. Чуть позже забирает мячик для ремонта старший мичман Василий Захарук.

Хохма сегодня обсуждается такая. Старший матрос Руслан Ушаков, про которого я уже упоминал выше, решил, несмотря на праздник, заняться делами. Он - приборщик каюты Шаховского. После шторма веселенький зеленый коврик в нашей каюте оказался обделанным чайной заваркой, тушью, еще чем-то. В общем, сняли мы его и до лучших времен, поскольку корабль был на ходу, Ушаков устроил коврик на палубе в прачечной. Там он и кис пару дней. А тут лежим в дрейфе - чего ж не простирнуть? Добросовестный Руслан крепко привязал коврик на линь и выбросил за борт, полоскаться в соленых волнах. Так на флоте стирают шинели и прочие громоздкие вещи. В соленых бурунах пуговицы отваливаются - не то что грязь.

Но пока "Меркурий" покачивался на волне, узел, стягивавший коврик, ослаб. Подняло корму волной чуть выше - и отвязался коврик, стал тонуть. К счастью, это Ушаков каким-то чудом заметил. Засуетился, схватил валявшийся неподалеку чей-то спиннинг (корабельные рыбаки уже пробуют удачу), зацепил-таки на крючок пускающий бульбы коврик. Притащили багор, подняли намокшую и потому тяжелую ткань на борт. Отлегло у моряка. Привязал коврик повторно. Теперь уже на два линя. Успокоился и... забыл про все, пошел хлопотать на камбуз, где день-деньской стоит рабочим. Немного времени спустя "Меркурий" дал ход. Снесло нас ветром и течениями к чужим территориальным водам, пришлось уходить мористее. Часа через два вышел Ушаков на ют, выплеснуть лагун с помоями. Стоит, любуется на кильватерный след. "Классно несемся!" - думает старший матрос. А за кормой - буруны, пена, вода кипит от бешено вращающихся винтов. И тут Руслана Николаевича как шибанет в холодный пот: "А где коврик?!!"

По невероятному стечению обстоятельств, которые бывают только в жизни у старших матросов, коврик не оторвало и не унесло. Он так и болтался за кормой, в пене морской. Его, конечно, порвало слегка, но зато и отстирался коврик знаменито, дочиста. Повесил его Ушаков на корабельный турник, сушиться. Раз коврик не сгнил в прачечной и не утонул в море, надо надеяться, что уж ветром-то его не унесет.

На вечерний чай Демяненко приносит в кают-компанию литровую банку варенья из айвы. Два литра такого же, как выясняется позже, он отнес в столовую команды. Вестовые насыпают варенье в стаканы, расставляют на столы. А дальше следует фурор: чай, поданный, как обычно, в чайниках на каждый стол, оказывается... соленым. Не солоноватым, а именно соленым, как рассол.

Сначала решили, что кто-то из рабочих по камбузу набрал в лагун для кипячения вместо пресной морской водички из "не той" магистрали. Дед примирительно поясняет: ну что ж поделаешь, кранов много - вот и набрал моряк не из того. Но рабочие клянутся, что такого святотатства совершить они не могли. Потом сошлись, что кто-то из коков по ошибке посолил кипяток вместо "первака" (первого блюда по коковской терминологии). В экипаже сразу же вспоминают, что калмыки пьют чай с молоком и именно с солью. Говорят, вкусно. Но мы-то не калмыки. Весь соленый чай пришлось вылить. Все бегают со своими чайниками, хотя на камбузе чай уже заваривают по новой. Меня крепчайшим, настоящим флотским, чаем угощает Дед. Вкусное у него варенье.

На вечерней поверке вручают призы. А потом снова звучит гимн. Несколько часов назад командир при мне передал в радиорубку: "Гимн должен звучать так, чтоб и на Кипре слышали, а не так, как утром!" Гимн и вправду звучит громче, чем давеча. Вряд ли слышат его на острове, от которого мы сейчас милях в пятнадцати, но все же.

Вдруг откуда-то с сигнального мостика в воздух взмывают три или четыре ракеты. Один "залп" пиротехники, второй, третий, четвертый...

Играет гимн, подана команда "смирно", но не оглянуться невозможно. Застыл строй моряков, падает отблеск белых и зеленых огней на их строгие лица, на палубу, на командиров, стоящих с тортами в руках.

А через пару минут трансляция оживает:

- Старшему мичману Лев прибыть на ГКП!

Это значит, что предстоят переговоры на УКВ с какими-то иностранцами. Бегу и я.

Оказалось - катер береговой охраны, заметив наш неистовый салют, вопрошает в эфир по-английски: кто, мол, там ракеты пускает? У вас что, проблемы? Олег Васильевич Лев объясняет береговой охране на том же английском: мы - российский военный корабль, у нас "ноу проблем", празднуем День защитников Отечества, государственный праздник. Благодарит береговую охрану за заботу. Те в ответ поздравляют, желают счастливого плавания. Хотя, может, меж собой крутят пальцем у виска.

Это просто праздник какой-то!

Продолжение следует.

(Читайте часть I)

Фото автора.

Книгу Дмитрия Неверова "Хроника флотского спецназа" можно приобрести, сделав заказ по электронной почте (kbooks@souz.sebastopol.ua) или по телефонам в Севастополе (0692) 44-34-50, 54-37-58

Загрузка...